Sponsor:

Partnerzy:

Память и злопамятность

Data: 1970-01-01 03:00

Источник: Polityka nr 35 – 29.08.09

Автор: Adam Krzemiński

Польский сентябрь – годовщина начала Второй мировой войны – в этом году достаточно неожиданно получил политическое звучание. Снова начали появляться, казалось бы, уже давно канувшие в лету разногласия в оценках этого исторического события.

 

От качелей наших юбилейных настроений может закружиться голова. 15 августа на всех телевизионных экранах польские войска громят большевиков, а уже через неделю – Сталин добродушно улыбается Риббентропу. В понедельник 31 августа нас распирает от гордости, что Солидарность стала началом конца коммунизма, а уже во вторник 1 сентября ком стоит в горле. Это условный рефлекс на знакомые с детства кадры хроники – обстрел Вестерплатте, юнкерсы над Варшавой, выломанный пограничный шлагбаум.

Как показывают исследования, мы уверены, что в XX веке – этом самом грозном столетии в истории Европы – поляки были народом героическим, жертвой агрессии соседних государств и вероломства союзников. Но в то же время у нас возникают трудности с признанием постыдных фактов нашей истории: великодержавной буффонады перед началом войны, безвластие во время сентябрьской кампании, доносительство в условиях оккупации, равнодушие к судьбам евреев, не говоря уже о погроме в Едвабне. После без малого десятилетия национального наступления в исторической политике наша общая память более походит на старательно оберегаемое злопамятство. Это не слишком способствует критическому взгляду на ошибки польской довоенной политики, которая роковым образом предопределила соотношение потерь и обретений. Стереотипу польской жертвы, «которая спасла Европу», нередко сопутствует двойная мораль: украинская борьба за независимость – это бандитизм, зато наши восстания в Силезии после проигранного референдума – это в порядке вещей.

Злопамятство без доли рефлексии пропагандируется также на телеканале TVP. Трудно себе вообразить что-то более китчевое, чем недавно показанный репортаж, рассказывающий о Варшавском восстании как о классном развлечении для молодежи. Приблатненного вида парень с гитарой – пустое заплывшее лицо, шляпа и темные очки – весело синкопирует повстанческие песни, а на заднем плане группка детей радостно вбегает в новенький подземный канал. Будь настороже, вера! (слова из песни «Палацик Михла» - М.М.) Все круто! Во времена Гомулки за партизанские песенки группа Красные гитары была принята в Союз борцов за свободу и демократию. Однако «В чистом поле белый крест», по крайней мере, не воспевал войну детей.

Бездумная героизация нашей военной борьбы в XX веке является, впрочем, педагогической проблемой. Как можно выстраивать отношения с соседями и учить молодежь сосуществовать и взаимодействовать с немцами, русскими, украинцами, когда канон нашего воспитания опирается на условные рефлексы: ком в горле и исторические скорби переплавляются в якобы все еще неоплаченные соседями долги.


Терапия в диалоге

Эта историческая злопамятность напоминает навязчивую идею. Это правда, что у нашего нервозного отношения к соседям глубокие корни. Однако его усугубили территориальные конфликты и войны после 1918 года: с украинцами за Львов, с немцами за Великую Польшу и Силезию, с литовцами за Вильнюс, с большевиками за все. А еще Заольже, выкрики «На Ковно!» и кичливые заявления, что через неделю мы будем в Берлине. Это правда, что после Первой мировой войны в Европе была иная норма применения силы в международных отношениях, чем сейчас. Если бы Слободан Милошевич родился в начале века, то наверняка считался бы сербским Бисмарком, а ныне вынужден держать ответ перед Гаагским трибуналом.

Упоение давним превосходством и постоянный возврат к своим поражениям имеет больше общего с мифоманией, чем с творческой памятью. Память заключается не в повторении формул, а в критическом анализе прошлого, в преодолении травм и в способности увидеть события глазами другой стороны. Нет лучшей терапии, чем диалог и взгляд на себя со стороны. Вместо того, чтобы припираться по поводу резни на Волыни и операции Висла, молодые украинцы и поляки могли организовать общую украинско-польско-чешско-немецкую дорогу памяти и единения. С Волыни до Мюнхена – по следам Бандеры, волынской дивизии Армии Крайовой, сентябрьской кампании 1939 года, Ламбиновиц, Кшижовой и Градец-Кралове. А в Баварии – по следам послевоенной эмиграции. Такая совместная поездка научила бы молодых людей не только гордиться своей историей, но и принимать все ее постыдные эпизоды, а главное – смотреть на себя более реалистично.

Чтобы молодые немцы и французы встречались не по разные стороны фронта, а на совместных экскурсиях, Аденауэр и де Голль создали щедро финансируемый государством молодежный обмен. Немецкое слово Jugendwerk после 1989 года вошло в политический язык и в нашей части Европы. Благодаря взаимодействию школ и обмену молодежи, сотням тысяч молодых людей была дана возможность установить контакт со своими сверстниками из соседней страны. Однако это преодоление предубеждений и стереотипов было для министра образования и посвящения в правительстве «Закона и справедливости» костью в горле. Ведь нагнетание антинемецких фобий наши националисты до сих пор считают своим священным правом.

Для того, чтобы 5 октября, в 70-летие победного марша армии Вермархта через Уяздовские аллеи, окончательно попрощаться с призраками прошлого и без надрыва организовать польско-немецкий фестиваль молодежи, необходимы скорее воля и энергия Ежи Овсяка (Jerzy Owsiak – журналист, глава благотворительного фонда «Большой оркестр рождественской помощи» - М.М.), чем государственных институтов. Тем не менее, Польско-немецкая организация молодежного обмена попыталась перекинуть мостик между памятью двух соседних народов с помощью публикации на двух языках амбициозного издания «Польша – Германия. Война и память», посвященного как раз годовщине начала Второй мировой войны.

Редакторы книги, Ежи Кохановский и Беата Космала, собрали 15 эссе польских и немецких авторов о довоенной и военной истории обеих стран, а также о восприятии Второй мировой войны в Польше и Германии. Кроме того, был подготовлен обширный словарь, включающий 145 ключевых понятий польско-немецкой дискуссии на тему войны. Единственное жаль, что туда не попал наш миф о Гдыне и польском участии в битве за Атлантику. В конце концов именно «ветер с моря» был в довоенный период главным символом новой Польши и главным яблоком раздора между поляками и немцами. В любом случае это издание обладает достаточно бесстрастным характером, как будто авторы (за единственным исключением) боялись не только явной полемики с официально принятыми точками зрения, но и с более радикальными тезисами и альтернативными сценариями. Между тем именно они могли бы побудить молодых людей к обмену мнениями. Хотя сложно вести какую-либо дискуссию, не обладая минимумом знаний.


Немецкая версия

О знаниях на этот раз побеспокоилось и немецкое телевидение, создавшее документальный фильм «Нападение. Война Германии против Польши». Фильм сопровождал вышедшую в свет книгу Йохана Бохлера (Jochen Böhler), научного сотрудника Немецкого исторического института в Варшаве. Вначале он в сжатой форме рассказывает о причинах войны и о переломных моментах последних нескольких месяцев, а потом приводит польские и немецкие мифы, связанные с сентябрьской кампанией. При этом любопытно, что он упустил из виду польский «ветер с моря». Забыл он и о нашем мифе, связанном с военным кораблем «Орел», продирающимся без карт к Англии. Что же касается немецких военных преступлений, здесь все описано очень скрупулезно: от бомбардировки Велуни и расстрела польских военнопленных до истребления гражданского населения эскадронами смерти СС и войсками Вермахта. Упомянуто здесь и о возникшем в офицерской среде заговоре против Гитлера, вызванном в том числе и реакцией военных на гитлеровский террор в Польше.

Историческую память укрепляет не китч телевизионных роликов, а кропотливое исследование отдельных человеческих судеб. В эти дни в немецких книжных магазинах рядом с «Нападением» можно найти еще одну книгу о польско-немецкой войне «Последний день Борова» Конрада Шулера (Konrad Schuller), варшавского корреспондента «Frankfurter Allgemeine». Он провел сотни интервью с жителями села, сожженного 2 февраля 1944 года немецкой полицией, солдатами Вермахта и украинцами из дивизии СС «Галичина». Просмотрел гитлеровские документы. Воссоздал разные версии массового истребления сотен жителей. Описал судьбы тех, кто выжил, и тех, кто убивал: один повесился после войны, получив повестку в суд, другого освободили из-за отсутствия доказательств. Впрочем, жертвы рассказывали, что нападавшие вели себя по-разному: кто-то убивал маленьких детей и толкал женщин в огонь, а кто-то стрелял в воздух и давал время убежать.

Шуллер создает из резни в Боровой метафору всей немецкой оккупации Польши, а заодно затрагивает тему вечно повторяющегося архетипа военного преступления, будь то Тридцатилетняя война или массовое убийство в Сонгми. Немотивированная агрессия, характерная определенной группе людей, не является оправданием для всего общества. Соль «Последнего дня…» заключена в неправдоподобной (но правдивой) истории. В тот день Отто Варнхолт должен был застрелить одну крестьянку, она сопротивлялась, выворачивалась, пока он с ней возился, краем глаза заметил, что в руке она держит письмо с его адресом в Вестфалии: ее сын работал в усадьбе отца Отто в Вестфалии. Неизвестно, что этот солдат делал до и после этого случая, но в тот момент он мгновенно остыл и отпустил женщину. Год спустя польские крестьяне, которые принудительно работали в Германии, попросили американцев не трогать семью Варнхолта… Эта история отнюдь не стирает границ между палачами и жертвами и не снимает ни с кого ответственности и вины, однако она показывает, что война и память это не только сколько-то там ключевых слов, но прежде всего – человеческие судьбы и очень разные люди как с той, так и с другой стороны.

В то время как с немецкой стороны вопрос, связанный с польской осенью звучит: почему большинство наших отцов и дедов в то время впали в кровожадное исступление, с польской стороны вопрос стоит иначе: можно ли было избежать катастрофы и кто за нее отвечает? Эти вопросы задает и Томаш Лубеньский (Tomasz Łubieński) в блестящем эссе «1939 год». Начиная со своей известной книги «Сражаться или не сражаться» 70-ых годов и заканчивая горячим спором с Норманном Дэвисом по поводу Варшавского восстания в своей книге «Ни триумф, ни смерть», автор выступает решительным критиком повстанческой линии в польской истории. Он не скупиться на критику в адрес польских политиков и военных. В какой-то мере этот спор имеет семейный характер, так как трое из семьи Лубеньских служили в Министерстве иностранных дел и были близкими соратниками Юзефа Бека, а после них оставались записи, позволявшие детально реконструировать способ мышления и ментальность людей, которые принимали жизненно важные для страны решения.


Незаконченный спор

Автор книги «1939 год» не жалеет ни своих родственников, ни министра. Бека и многих других он обвиняет в тщеславии и поверхностности оценок, а также в самонадеянности, лени и своекорыстии. Однако Томаш Лубеньский не включает Сентябрь в повстанческую традицию. Еще раз проанализировав альтернативные варианты польской политики в 1939 году, он приходит к выводу, что иного выхода из той ситуации видимо не было. Хотя это «видимо» оставляет чувство неуверенности…

К нашей национальной мифологии относится и гордость за то, что Польша первая дала отпор Гитлеру, что она положила конец его «мирным» завоеваниям и стойко приняла на себя всю ярость первой атаки, что она не сдалась немцам безропотно, как Чехия, а смогла повлиять на решение Англии и Франции о вступлении, хотя бы формальном, в войну. Тем не менее, начиная с сентября 1939 года в Польше идет дискуссия, действительно ли польские политики сделали правильный расчет, а может, следовало уступить, пойти на сделку с Гитлером, согласиться на присоединение Гданьска к Германии, на строительство автострады в Восточную Пруссию – в конечном счете, в 1935 году в польском Миде велись работы над планом строительства путепровода через Поморье, - согласиться даже на коррекцию границ на западе и в соответствии с планами Риббентропа «Черное море это тоже море» искать компенсации в крестовом походе против СССР?

Этот вариант озвучил Павел Вечоркевич (Paweł Wieczorkiewicz), который утверждал, что да, Польша потеряла бы со временем проход к морю, а сотни тысяч польских солдат погибли бы на востоке, но бок о бок с немецкими танковыми дивизиями перед Гитлером и Рыдз-Смиглым в Москве промаршировали бы и польские уланы. Власти Польши участвовали бы в колонизации Востока. Европа провела бы несколько десятилетий под нацистским влиянием, но в результате в Третьем Рейхе все равно бы дошло до перестройки, и объединенная Европа стала бы реальностью намного раньше, а отодвинутая на восток Польша имела бы в ней статус нынешней Италии. В конце концов Венгрия, Румыния и Финляндия приняли участие в нападении на СССР в 1941 году и несмотря на поражение Гитлера понесли меньшие человеческие и материальные потери, чем Польша, которая с первого до последнего дня войны была на правильной стороне…

Томаша Лубеньского не возмущает позиция Вечоркевича и анализ подобных неосуществившихся вариантов истории. Он только пожимает плечами: парад перед Гитлером на Красной площади закончился бы для Польши куда хуже, чем закончилась действительно имевший место парад перед Сталиным польских частей, офицеры которых знали правду о убитых в Катыни и об аннексии Советским союзом половины довоенной территории. «Третий Рейх должен был проиграть, хотя бы потому, что его планы развития охватывали только немецкий, а шире – нордический мир. Другим же народам были предложены разные степени рабства. Поэтому союз с Гитлером закончился бы для Польши не только поражением, но и позором соучастия в борьбе против всей европейской цивилизации, к которой поляки себя причисляли».

Остается второй альтернативный вариант, который нам вбивали в голову в сталинские времена. Надо было соглашаться на систему коллективной безопасности с Англией, Францией и СССР, тогда … Лубеньский на это отвечает коротко. Это бы противоречило завещанию Пилсудского, а к тому же Сталин никогда не предлагал этого прямо, а только посредством Англии и Франции, обращаясь с Польшей так, как когда-то в Мюнхене обошлись четыре державы с Чехославакией. Вряд ли какой-либо польский политик был способен маневрировать в такой обстановке, тем более что условием «коллективной безопасности» были бы как советские базы в Польше, так и коммунистическая идеологическая пропаганда на восточных приграничных землях, в то время как на западной границе шла бы война…

Страны Центральной и Восточной Европы во время Второй мировой войны опробовали почти все возможные способы выживания. Чехи сдались, словаки, венгры и румыны пошли вместе Гитлером на Москву, финны сопротивлялись СССР как могли, но в 1940 году им пришлось подписать мирное соглашение и отдать часть территорий, потом с помощью Германии они их себе вернули, но когда Рейх начал проигрывать войну, маршал Маннергейм прилетел в Кентшин, поблагодарил Гитлера за немецкую поддержку и добавил, что теперь их дороги расходятся… После чего финское правительство поделилось по ролям: несколько министров сыграли роль военных преступников и были быстро приговорены финским судом к 4 годам тюрьмы, а двое других начали переговоры с СССР. Финляндия отказалась от завоеванных территорий и части суверенности, зато сохранила демократический строй и рыночную экономику. Финские коммунисты не пришли к власти, а отсидевших свой срок военных преступников друзья и коллеги встречали цветами. Маневр Маннергейма прошел удачно, а Финляндия многие годы оставалась для нас недостижимым идеалом…

Накануне визита Ангелы Меркель и Владимира Путина в Гданьск стоит держать в памяти все неосуществившиеся варианты польской истории в 1939 году, однако в конечном счете значение имеет только осуществившийся вариант. Польша действительно прервала полосу мирных завоеваний Гитлера и действительно не пошла вместе с Гитлером на Москву.

А значит, нет причин, чтобы в Москве до сих пор оправдывали пакт Гитлера и Сталина и участие Красной армии в сентябрьской агрессии на Польшу. Однако нет и причин, чтобы наше злопамятство закрывало нам глаза на перемены в российском видении начала Второй мировой войны. Уже само присутствие канцлера Германии и премьера России 1 сентября на Вестерплатте имеет немаловажное значение.