Sponsor:

Partnerzy:

Десант коммандос

Data: 1970-01-01 03:00

Источник: Poradnik Historyczny nr 1 – 09.03.08

Автор: Andrzej Friszke

События марта 1968 года стали фундаментом биографии одного из самых влиятельных поколений послевоенной Польши. В тот момент в авангарде протестного движения оказывается группа так называемых «коммандос». Кем они были и откуда появились?

 

Круг Михника

Людей из группы Адама Михника связывали общие интересы и давние дружеские отношения: ее участники знали друг друга со школы, а иногда и с раннего детства. Их объединяли и похожие идейные убеждения родителей, многие из которых до войны были активными деятелями польского коммунистического подполья. Родители прививали своим детям такие принципы, как активная общественная позиция, солидарность с группой, особенно теми ее членами, которые подвергались преследованию, запрет выдавать своих и наговаривать на себя во время допроса, психическая подготовленность к возможным репрессиям (родители некоторых участников этой группы прошли в свое время через аресты и тюрьмы).

Были и другие важные общие черты – способность мыслить категориями системы и опираться в своих действиях на принципы и идеалистические цели, а не на прагматизм и приспособленчество. Польская народная республика как государство была их страной, родители участвовали в ее создании и когда-то даже ею руководили. Они не боялись аппарата власти и его представителей, что их значительно отличало от сверстников, которые вынесли из некоммунистических домов правило всегда сохранять осторожность и не подставлять голову.

Коммандос бунтовали против существующей реальности во имя идеала Октября ‘56, так, как понимали его, читая журнал «Просто» (Po Prostu ) или слушая рассказы Кароля Модзелевского (Karol Modzelewski ), Яцека Куроня (Jacek Kuroń ) и других. Они бунтовали против монополии на идеал и его извращения. Идеал этот был достаточно туманным и неопределенным, и не все понимали его одинаково, назывался он «настоящим социализмом». Одним из мест, где развернулась дискуссия о судьбе социализма, был Клуб искателей противоречий (Klub Poszukiwaczy Sprzeczności), но через год по распоряжению сверху он был закрыт. Обсуждения продолжились в кружке Куроня и Модзелевского, на что власть отреагировала арестами.

Единство группы Михника и прочность связей между ее участниками формировались постепенно: в реакции на арест авторов «Открытого письма» (List otwarty do partii ), в сборе денег для их жен, в митингах в здании суда и на могиле Зигмунта Модзелевского (Zygmunt Modzelewski ), наконец, в демонстрации солидарности со своими коллегами, оказавшимися перед университетской дисциплинарной комиссией. В этих условиях молодые люди учились взаимодействию, противодействию, основам конспирации и открытому протесту против представителей аппарата власти.


Главой группы, которая насчитывала около двадцати человек, стал Адам Михник, а входили в нее Барбара Торуньчик (Barbara Toruńczyk ), Северин Блумштайн (Seweryn Blumsztajn ), Ян Гросс (Jan Gross ), Ева Зажицкая (Ewa Zarzycka), Мирослав Савицкий (Mirosław Sawicki), Ирена Груджиньская (Irena Grudzińska), Анджей Дурач (Andrzej Duracz), Александр Перский (Aleksander Perski), Виктор Нагурский (Wiktor Nagórski), Ян Литыньский (Jan Lityński), Влодимеж Рабинович (Włodzimierz Rabinowicz) и Ян Кофман (Jan Kofman), который был самым старшим в группе. Они также часто общались с жeнами арестованных – Гайкой Куронь (Gajka Kuroń) и Богной Модзелевской (Bogna Modzelewska). На периферии этого кружка иногда появлялись молодые преподаватели и выпускники университета, заинтересованные высоким интеллектуальным уровнем дискуссий и царящим здесь духом бунтарства, среди них были: Александр Смоляр (Aleksander Smolar), Марыля Хопфингер (Maryla Hopfinger), Вальдемар Кучиньский (Waldemar Kuczyński), немного позже к ним присоединились Анджей Менцвель (Andrzej Mencwel) и Ядвига Станишкис (Jadwiga Staniszkis).


Кроме оппозиционной деятельности, группа Михника вела насыщенную культурную жизнь: здесь постоянно кипели дискуссии и проходили обсуждения прочитанных текстов. В круг чтения входили книги, изданные в эмиграции, специальный бюллетень Польского информационного агентства и машинописные копии различных политических и исторических статей, опубликованных в эмигрантской прессе. «Мы были друзьями, встречались за бриджем, на днях рождения, ездили вместе отдыхать, - вспоминает Ян Литыньский. – Нас отличало от других студентов то, что мы не ходили на какие-то большие мероприятия и вечеринки – в Гибриды (Hybrydy) или Стодолу (Stodoła). Ну, может иногда приходили на фестиваль студенческой песни, редко - на дискуссию в Гибридах. Нас не интересовала такая массовая студенческая культура. <…> Мы пели некоторые песни из Студенческого театра сатириков и «Помните о садах» (Pamiętajcie o ogrodach) Кофты и Петшака (Kofta i Pietrzak), а позже подпольные песни Галича и Высоцкого. <…> Нет, это было раньше, потому что уже в начале нашей учебы в университете все были увлечены Окуджавой и новой русской поэзией. <…> Эти песни были чем-то большим, чем просто песня – мы хорошо это чувствовали. Севек Блумштайн, Анджей Северин и Кшищек Михальский (Krzysztow Michalski) в 1966 году сделали из них программу для клубов «Движения» (kluby «Ruchu») и выступали по деревням. Люди принимали эти песни с энтузиазмом, а у нас была возможность немного подзаработать. <…> Нам было хорошо вместе, у нас было чувство единства. Мы понимали друг друга с полуслова. <…> Для человека извне все это создавало впечатление тайного общества. Хоть мы и старались не быть закрытыми, однако эта закрытость возникала сама собой. В отличие от окружавших нас людей мы ставили перед собой конкретные задачи, мы хотели что-то изменить в этой стране – уже одно это нас выделяло. <…> В конце 60 годов власть так нахально злоупотребляла коммунистическо-националистической идеологией с антинемецкими и антисемитскими составляющими, что в то время мы впервые были вынуждены обратить внимание на национальную проблему. Постепенно мы приходили к выводу, что она так же существенна, как и классовый вопрос. Антисемитизм непосредственно затронул многих из нас, он стремительно врывался в частную жизнь, конструировал человека изнутри. И это, конечно же, вызывало и протест, и страх, и негодование: мы такие, какие есть, мы сами должны решать, кем мы являемся на самом деле…»


До осени 1966 года группа Михника не предпринимала никаких серьезных действий: она жила в своем закрытом пространстве дружеских встреч, дискуссий, чтения. Михник, после двухмесячного ареста, а потом и как главный обвиняемый в дисциплинарном процессе в университете осенью 1965 года, приобрел известность в нонконформистских кругах интеллигенции. Он близко сошелся с Яном Ёзефом Липским (Janem Józefem Lipskim), писателем, лидером Клуба кривого колеса (Klubu Krzywego Koła). Липский проповедовал ценности некоммунистического левого движения, и его взгляды оказали большое влияние на Адама. «Мы часто встречались, и постепенно из взбунтовавшегося адепта марксизма я преображался во внимательного читателя и последователя польской демократической мысли», - вспоминает Михник. Благодаря Липскому он знакомится с другими участниками Клуба кривого колеса, среди которых был Ян Ольшевский (Jan Olszewski) и Анеля Стэйнсберг (Aniela Steinsberg), которая не раз консультировала Михника в период его юридических проблем. А через двоюродного брата Анджея Берковича (Andrzej Berkowicz) он знакомится с бывшими журналистами журнала «Просто» Ежи Аброжевичем (Jerzy Ambroziewicz) и Ежи Урбаном (Jerzy Urban), которого в те времена преследовали и запрещали. Янина Закшевская (Janina Zakrzewska) ввела Михника в свой круг знакомых, где он встречается с Яном Стшелецким (Jan Strzelecki), известным еще с сороковых годов социалистическим гуманистом, искавшим диалог с христианами. В начале 1966 года Михник живет в Закопане и проводит долгие беседы с Закшевской, Тамарой и Лешком Колаковскими и Павлом Бейлином (Paweł Beylin). Михника удивила и покорила простота и непосредственность Колаковского, ведь для многих это был абсолютный авторитет, настоящая легенда. Колаковский обладал удивительной моральной чистотой, он никогда не шел на компромисс с властью, не принимал ее правил и схем. В доме Закшевской Адам Михник знакомится с Тадеушем Мазовецким (Tadeusz Mazowiecki), главным редактором журнала «Связь» (Więź), католическим интеллектуалом, сочувствовавшим левым идеям.


В 1966 году Михник заглядывал даже в ПАКС, где существовало молодежное движение, контакт с которым он установил через молодого поэта Натана Тененбаума (Natan Tennenbaum). Он начал регулярно посещать Клуб им. Влодимежа Петшака (Klub im. Włodzimierza Pietrzaka). Служба безопасности отмечала, что 28 апреля во время дискуссии в Клубе о проблемах молодого поколения он сказал, что «в нынешних условиях молодые люди, которые хотят внести что-то позитивное, сидят по тюрьмам. Однако молодежь видит это и потихоньку начинает пробуждаться от аполитического сна». На следующей встрече 10 июня он говорил о торможении демократии в Польше, об отсутствии свободы слова, о правлении бюрократии, критиковал государственную политику в отношении Церкви.


Вопреки различным слухам, распускаемым службами МВД в период марта 1968 года, у Михника были очень слабые связи во властных кругах. Он был знаком еще со старших классов с Мариной Охаб (Maryna Ochab), дочерью члена Политбюро и председателя Госсовета, которая тесно общалась с кругом коммандос. В 1966 году Михник знакомится со Стефаном Сташевским (Stefan Staszewski), который в период октябрьских событий был первым секретарем Варшавского комитета, но ко времени их знакомства уже не принимал активного участия в политической жизни, а работал редактором в издательстве. В 1967 году Сташевский и Михник часто встречались в кафе, о чем свидетельствуют донесения обеих служб безопасности.


Служба безопасности постоянно интересовалась Михником, следила за его поведением, контактами и высказываниями. В СБ особые надежды возлагали на тайного сотрудника X, то есть на Юзефа Коссецкого (Józef Kossecki). Согласно его донесениям, Михник говорил, что необходимо настраиваться на легальные формы деятельности, так как в рамках этой системы конспирация не имеет ни малейшего шанса на успех. Он говорил, что надо действовать, исходя из возможностей, использовать существующие клубы или организовывать новые. В марте 1966 года Михник также высказывал мнение, что нужно пересмотреть и изменить отношение к национальному вопросу, нельзя оставлять его без внимания.

«Новые формы» на Кицкого


С весны 1965 года в общежитии на улице Кицкого начинает действовать группа «Новые формы». По ее инициативе в общежитии проходят дискуссии с приглашенными лекторами, организуется студенческое радио и стенгазета, а летом 1965 года – лагерь для байдарочников на 52 человека. «Новые формы» были задуманы одним из студентов экономического факультета Ришардом Каминьским (Ryszard Kamiński), но очень скоро главными действующими лицами в группе становятся Мачей Чеховский (Maciej Czechowski) и Юзеф Дайчгеванд (Józef Dajczgewand), а также Евгеньюш Хыла (Eugeniusz Chyla), Вальдемар Кучиньский (Waldemar Kuczyński), Ежи Роберт Новак (Jerzy Robert Nowak), Виктор Перыт (Wiktor Peryt). Этот круг отличался от группы Михника, прежде всего, социальным происхождением – в нем преобладали студенты из бедных семей, приехавшие в Варшаву из других городов и постоянно живущие в общежитие. Они без восторга относились к социалистическим ценностям: намного ближе им были общедемократические принципы и идея самоуправления. По отношению к Михнику и его сотоварищам с их стороны существовало определенное напряжение, вызванное «классовыми» различиями. С их точки зрения это были обеспеченные молодые люди, у которых в жизни все уже схвачено, в отличие от «Дайчгеванда, воспитанного в полуголодной семье, и Чеховского, которому приходилось многие годы бороться с бытовыми трудностями». Несмотря на все различия, потребность заявить о себе на политической сцене стала доминирующей темой весной 1966 года в обеих группах.


Настоящим событием стала проведенная 30 марта 1966 года в общежитии Варшавского университета дискуссия о патриотизме. На ней присутствовало более 200 человек. Открывали обсуждение доктор Ежи Шацкий (Jerzy Szacki), Збигнев Залуский (Zbigniew Załuski), Стефан Кищелевский (Stefan Kisielewski) и Казимеж Кожневский (Kazimierz Koźniewski), в дискуссии также принимали участие значительные группы михниковцев и новоформистов, находившиеся в зале. Если верить донесениям агента Х, группа Михника заранее подготовилась к дискуссии. Наиболее интересными были высказывания Кучиньского, Новака, Чеховского и Михника. Звучали слова об угрозе, которую представляет власть, злоупотребляющая патриотизмом, чтобы брать всех неугодных «за морду»; напоминали о сталинизме и его преступлениях в Советском союзе; прозвучало и мнение о том, что самой серьезной опасностью для социализма является не угроза реставрации капитализма, а формирование реакционных сил внутри самого социализма (легко было понять, что речь идет о так называемых «партизанах» Мочара). Зал встречал аплодисментами все критические замечания участников.


В том же самом общежитии на улице Кицкого 18 мая прошла встреча под названием «Перспективы студентов в 1966 году» с участием Мачея Вежиньского (Maciej Wierzyński) и Стефана Братковского (Stefan Bratkowski). После их докладов началась острая дискуссия. Одним из первых выступил Ежи Роберт Новак. Он напомнил всем присутствующим о надеждах Октября 56-ого года и говорил о необходимости оказывать давление на правительство, чтобы добиваться от власти уступок. Юзеф Дайчгеванд предлагал создать студенческое движение с более широким охватом, чем ныне действующие группы, - надо создавать движение по образцу Октября. Вальдемар Кучиньский говорил об отсутствии реформ в экономике и заявил, «что лично он выступает за применение «встрясок», а не за органическую деятельность». Хенрик Шлайфер настаивал: «Если они не захотят напечатать статью в газете, надо издать собственную газету. Если у тебя нет на это денег, то обратись к друзьям, которые тебе обязательно помогут, даже в этом зале найдется немало таких людей». Докладчики – публицисты умеренных взглядов – были явно удивлены столь радикальным подходом. Они высказались против революционных настроений, призывая к работе над изъянами, то есть к позитивизму.

Вьетнамцы Шлайфера


Хенрик Шлайфер был лидером третьей группы, которую в то время называли вьетнамской. Она формировалась на физико-математическом, философском и экономическом факультетах. «Эта группа, - писал один из офицеров СБ, - без консультации с политотделом университета выступила с призывом к Партии, правительству и обществу Польской народной республики усилить помощь сражающемуся Вьетнаму. Несмотря на верную идею обращения, оно содержало ряд политически неверных высказываний и формулировок. Машинописные копии обращения без согласия с руководством были переданы в другие высшие учебные заведения – Главную школу стратегии и планирования и Варшавский политехнический институт».


Шлайфер вспоминал в 1968 году, что у него долго не было никаких контактов с группой Михника или его знакомыми. «За несколько дней до празднования 1 мая мы с моими школьными друзьями решили, что надо «расшевелить» в университете проблему Вьетнама. С одной стороны, эта акция должна была стать протестом против безразличия, а с другой – первым столкновением с группой Михника, кредо которой в то время звучало примерно так: давайте сначала разберемся с проблемами внутри своей страны, а потом уже будем заниматься мировыми вопросами. Тот факт, что мы не хотели ассоциироваться с михниковцами, стал причиной того, что мы объявили 1 мая 1966 года днем Вьетнама».


В группу, с которой идентифицировался Шлайфер, входили Бронислав Щвидерский (Bronisław Świderski), Артур Халмин (Artur Halmin), Марьян Сребрный (Marian Srebrny), Стефан Бекер (Stefan Bekier), Михал Комар (Michał Komar), Ян Гроньский (Jan Groński), Януш Суровец (Janusz Surowiec).
Во время первомайской демонстрации – а в ней приняли участие молодые люди из всех трех перечисленных групп – протестующие студенты выступили с неординарным для этого официозного мероприятия реквизитом. По правилам, все лозунги для демонстраций должны были быть одобрены правлением вуза, которое очень четко вычисляло какую-либо двусмысленность в слоганах. Неоднозначные лозунги были в последнюю минуту закрашены, что вызвало негодование среди студентов. «Мы стали думать, что же нам делать в этой ситуации. Были предложения нести закрашенные транспаранты, кто-то предлагал написать на них новые лозунги или скандировать то, что было замазано». Решили написать лозунги купленной в ближайшем магазине зубной пастой. Представители Учебного комитета, в том числе доктор Марьян Доброщельский (Marian Dobrosielski), узнав о замыслах студентов, тут же бросились вырывать транспаранты. Дошло до небольшой стычки, в которой единым фронтом выступили все три группы. Два транспаранта студенты потеряли, а один с лозунгом «Социалистическая демократия с участием масс» все же удалось отстоять. Под трибунами, на которых стояли руководители партии они скандировали: «Карл, Карл, Карл Маркс» и «Просто, просто, просто социализм». Потом, как рассказывал Шлайфер, часть демонстрантов отправилась к американскому посольству, но михниковцы за ними не последовали.

Десятилетие Октября


Идею отпраздновать десятую годовщину Октября 1956 года, которую власть проигнорировала, предложил Михник. Он убедил правление Союза социалистической молодежи на историческом факультете в необходимости провести встречу, посвященную этой теме, и пригласил поучаствовать в ней Лешка Колаковского. Профессор, очень критически относившийся к политике тогдашнего руководства, был символом демократической мысли Октября.


Собрание состоялось 21 октября 1966 года в битком набитой лекционной аудитории исторического факультета. В своем докладе Колаковский подвел неутешительный итог прошедшего десятилетия, особенно подчеркивая то, что все надежды на восстановление законности, ответственности власти перед обществом, свободы информации и критики не оправдались. В дискуссии принимали участие студенты из протестующих групп, они приводили примеры, иллюстрирующие тезисы лекции, заостряли некоторые выводы Колаковского и даже намеривались составить обращение в защиту арестованного Куроня и Модзелевского – однако дело до этого не дошло.


Следствием собрания стало исключение Колаковского и второго докладчика, Кшиштофа Помяна (Krzysztof Pomian) из Польской объединенной рабочей партии, что в свою очередь спровоцировало уход из партии целой группы известных писателей и вызвало брожение в университетской партийной организации. Шесть студентов, которые наиболее активно участвовали в дискуссии, были временно отстранены от занятий.


Через несколько недель пятерым из них было разрешено вернуться в университет, в их случае ограничились только замечаниями, что же касается Михника, в отношении него было возбуждено дисциплинарное дело, целью которого было его исключение из университета. В это время коммандос пишут письмо в защиту Михника. На нескольких факультетах было собрано более тысячи подписей, что стало самой внушительной на тот момент демонстрацией протеста со стороны студентов. Было также собрано более сотни подписей научных сотрудников и аспирантов. Это было первое столь массовое совместное обращение. Такая форма давления на власть и объединения общественности будет неоднократно использоваться в последующие годы. Во второй раз она будет опробована в феврале 1968 года, после снятия со сцены спектакля «Дзяды»…

Встреча в Кампиносе


После акции со сбором подписей в поддержку Михника ее организаторы, представители двух разных групп, решили, что пришло время обсудить возможность создания общей стратегии действий. С этой целью по инициативе Дайчгеванда в центре Польского туристического общества в Кампиносе (Kampinos) прошел ряд встреч 12, 13 и 14 февраля. Из друзей и знакомых Дайчгеванда на встречу приехали Сильвия Полеская (Sylwia Poleska), Михал Пшибыло (Michał Przybyło), Яга Джегель (Jaga Dzięgiel), Ирена Ласота (Irena Lasota), Тереса Богуцкая (Teresa Bogucka), Виктор Гурецкий (Wiktor Górecki) и Мачей Чеховский. Круг Михника в первый день представлял Ян Литыньский, на следующий день к нему присоединились Северин Блумштайн, Ян Томаш Гросс и Мирослав Савицкий. На обсуждениях также присутствовал аспирант философского факультета Кшиштоф Михальский (Krzysztof Michalski) и студентка Марта Петрусевич (Marta Petrusewicz), но участия в дискуссии они не принимали.


Согласно подробному отчету, переданному 15 февраля офицеру СБ одним из присутствовавших на встрече студентов, в первый день с программным докладом об актуальности анализа и доктрины Маркса выступил Дайчгеванд. Он говорил о появлении в Польше нового класса, обладающего монополией на власть, идеологию и распоряжение национальной собственностью. Он предположил, что этот правящий класс все же лишится власти, но не вследствие революции, а через постепенную утрату монополии в результате децентрализации власти в сторону аппарата среднего звена. После Дайчгеванда выступил Ласота с докладом о союзе между рабочим классом и технической интеллигенцией, Богуцкая – об общественной структуре и Литыньский. После докладов развернулась живая дискуссия.


Вечером следующего дня уже с участием новых делегатов началось обсуждение стратегии поведения: с кем можно сотрудничать, а с кем лучше не связываться. Сразу же исключили возможность взаимодействия с эндэками (от НД: националдемократы – М.М.), как в то время называли круг Бернарда Тейковского (Bernard Tejkowski). Обсуждали эмигрантские группы, причем в качестве возможного партнера упоминался парижский журнал «Культура» (paryska «Kultura»). Говорили о том, как вести себя со службой безопасности, советы были стандартными: быть осторожными, внимательными и поменьше болтать. Общая оценка аппарата власти, согласно докладу агента, была следующей: «Они утверждали, что на их деятельности хотят нажиться чуждые им силы: министр Мочар, который намерен с их помощью продвинуть какие-то свои идеи и концепции, и «оппозиция внутри партии». Подчеркивалось, что эта «оппозиция» не является их союзником».


Дайчгеванд представил программу движения, которое должно было быть создано в результате встречи в Кампиносе: реализация постулатов о свободе слова, прессы, волеизъявления, свободной политической деятельности и борьба против монополизации власти. В соответствии с предсказанной им постепенной децентрализацией власти и ослаблением ее элиты, формирующийся новый средний класс трактовался им как союзник. Цели движения будут реализованы тогда, когда перечисленные свободы воплотятся в жизнь. Дайчгеванд добавлял, что теория о диктатуре пролетариата является утопией, а те рабочие, которые входят в структуру власти, перестают представлять интересы рабочих. Что касается экономических вопросов, он считал, что ключевые отрасли должны остаться в руках государства, но в то же время должны быть созданы благоприятные условия и для деятельности частного капитала, в том числе в форме акционерных обществ. В завершении он высказался против придания создаваемой группе институциональной формы, и в то же время выступил за привлечение новых людей и активную популяризаторскую работу.


Блумштайн не согласился с концепцией Дайчгеванда, основывая свою критику на некоторых более радикальных тезисах «Открытого письма». Он также поставил под сомнение принцип отказа от инстуциональной формы движения, так как это могло усложнить работу и привести к хаосу. «Однако не объявил официально о необходимости создания организации».


В конце концов, приняли решение не придавать движению официального статуса. Все сошлись на том, что должны формироваться небольшие дискуссионные группы, занимающиеся самообразованием. Также было решено создать общую кассу на основе добровольных взносов; распоряжаться средствами назначили Богуцкую. Практическая деятельность должна была заключаться в реализации определенных форм давления. Было решено начать активно действовать в Дискуссионном клубе при Институте политических наук, чтобы взять его под свой контроль, и подготовить выступление по проблемам обычных студентов, например, по вопросу повышения стипендии. Обсуждалась и возможность убедить одного из беспартийных депутатов внести интерпелляцию по вопросу нового ужесточенного дисциплинарного закона.


В последний день говорили о ситуации в университете в контексте приближающегося рассмотрения дела Михника. Все согласились с предложением организовать демонстрацию протеста под зданием, в котором будет проходить заседание дисциплинарного комитета по этому вопросу; говорили и о необходимости соблюдать порядок, а если дойдет до исключения Михника из университета, демонстрацию планировалось перенести к зданию ректората. Ответственными за подготовку демонстрации были назначены Литыньский, Ласота и Богуцкая.


Запись этой встречи и высказанные на ней взгляды свидетельствуют о хорошем знании участниками «Открытого письма», которое было отправной точкой критики существующей системы и поиска программной альтернативы. Однако никто из участников дискуссии не стал защищать классовой (в марксистском смысле) составляющей «Письма», а поставленные цели были связаны уже с демократическим ценностным рядом.


Концепция Дайчгеванда была интересна с политологической и программной точки зрения, несмотря на то, что она никогда не была оформлена в письменном виде и тем более издана. Последний факт объясняет присутствие в сокращенном тексте выступления не совсем ясных мест. Любопытными были различия во взглядах по вопросу создания единой организации, хотя трудно точно сказать, соответствовало ли мнение Блумштайна позиции всей группы, или это был результат его личных размышлений. Тем не менее, некоторые институциональные формы были приняты (общая касса, ответственные за координацию митинга). Уже тогда были созданы принципы и сформулированы идеи, которые будут реализованы на митинге 8 марта 1968 года.


Реализуя концепцию активного участия в дискуссиях, 17 февраля большая группа коммандос пришла на встречу на философском факультете, посвященную массовой культуре в Польше. Собрание началось с лекции известного публициста «Всеобщего еженедельника» (Tygodnik Powszechny) Стефана Кищелевского (Stefan Kisielewski) и социологов культуры Марчина Чериньского (Marcina Czerwiński) и Анджея Тышки (Andrzej Tyszka). Тон обсуждению задал Дайчгеванд: он подчеркивал, что на Западе средства массовой информации находятся в руках финансовой олигархии, а в Польше - в руках политической олигархии. Польское общество получает только ту информацию, «которой политическая олигархия хочет его кормить. А если к этому прибавить цензуру, то складывается картина общества, похожего на описанное Оруэллом». Этот вывод поддержали в своих высказываниях Виктор Гурецкий, Ян Гросс и Бронислав Щвидерский.


В результате присутствия на совещании в Кампиносе информатора из СБ появился подробный доклад, содержание которого полковник Хенрик Пентек (Henryk Piętek), директор Третьего департамента МВД, изложил в специальной «Записке», отправленной секретарям ЦК Партии. Почти сразу же после Кампиноса СБ приступила к запугиванию участников встречи. С 17 по 22 февраля работники СБ задержали 15 участников встречи и провели с ними профилактические беседы. Свой собственный способ усмирения студентов придумал Союз социалистической молодежи. Все действительные члены этой организации, подписавшие протестные письма, были на год отстранены от исполнения своих обязанностей, а еще 17 человек были исключены из ССМ, среди них – Груджиньская, Кретковский, Литыньский, Нотковский, Отавская, Рабинович, Смоляр, Шлайфер, Щвидерский, Захчыньская, Зажицкая. Еще несколько человек отделались выговорами и замечаниями (Богуцкий, Гросфельд, Сребрный и т.д.)


А 22 марта дисциплинарная комиссия отстраняет Михника на год от занятий. Одновременно с этим ректор объявляет выговор 10 студентам за сбор подписей под обращениями, что было квалифицировано как «введение в заблуждение людей утверждением, что против Адама Михника было заведено дисциплинарное дело из-за его взглядов». В свою очередь это могло быть направлено на «подрыв доверия студентов к объективности и правильности решений дисциплинарной комиссии».

Дискуссии и самообразование


Как видно из приведенных выше материалов, в этот период дебаты становятся настоящими событиями. В первой половине 1966 года они проходили в основном в общежитии на Кицкого, а, начиная с осени 1966 года, – в самом университете (первой ласточкой стала упомянутая лекция Колаковского, посвященная десятой годовщине Октября).


В документах МВД понятие «коммандос» в первый раз, скорее всего, появляется в мае 1967 года. В записке о встрече в Студенческом дискуссионном центре с Анджеем Брыхтем (Andrzej Brycht), автором «Рапорта из Мюнхена» (Raport z Monachium), Дуджиньский (Dudziński) из Второго департамента МВД написал: «Брыхт был остро атакован группой, известной в студенческой среде как «группа коммандос». Ее главные лидеры – Хенрик Шлайферт и Юзеф Дайчгевант (написание фамилий соответствует оригиналу – A.F.) обвинили автора «Рапортов» в тенденциозности, национализме, и даже создании основ польского фашизма». (Шлайфер сказал, что в советских лагерях погибло 20 миллионов человек, а Брыхт этого замечать не хочет). Дальше офицер МВД писал в своей записке, что коммандос являются политической группой и что «они, вероятно, поддерживают переписку с радио Свободная Европа».


Из других документов СБ следует, что информированность полиции о внутренней жизни этой группы, о значении отдельных людей внутри нее, о ее контактах, особенно заграничных, была поверхностной. Самая полная информация об обсуждениях внутри группы, оказавшаяся в руках СБ, касалась описанного выше собрания в Кампиносе. Самыми важными информаторами СБ в то время были Юзеф Коссецкий и более зрелый Анджей Мазур (Andrzej Mazur), достаточно редко контактировавший со студентами. Информацию о группе получали также из проверки корреспонденции, прослушивания телефонных разговоров (например, у Шлайфера прослушивающее устройство было установлено в ноябре 1966 года), периодических слежек (так были открыты связи Михника с Анной Руджиньской, которая занималась переписыванием различных «неположенных» текстов). Были и доносы, из содержания которых видно, что большая часть доносивших проживала в общежитии и имела выход скорее на Дайчгеванда, чем на Михника. Несмотря на столь значительный интерес, специальные службы в то время не обладали техническими возможностями, чтобы установить подслушивающее устройство в квартире Михника, так как для этого уже требовалось согласие соседей на сотрудничество с СБ.


Как для студенческой среды, так и для власти было ясно, что коммандос – это группа друзей и соратников Михника. Он выделялся среди своих товарищей начитанностью, политической чуткостью, контактами в среде критически настроенной к власти интеллигенции, идеями и смелостью. В результате громких дел Михник становится известен среди людей, заинтересованных политической жизнью страны. Известия о дисциплинарном процессе по его делу передавало радио Свободная Европа.


Круг Михника отличался закрытостью, высоким интеллектуальным уровнем дискуссий, отсутствием интереса к массовой культуре. Эта группа, несомненно, все еще чувствовала связь с коммунистической традицией. Как спустя годы говорил Михник, «наш спор с Гомулкой был семейным <…>, мы обращались к одним корням. Марксистская пуповина все еще не была до конца перерезана».


Тем не менее, в их языке, системе ценностей и тем более в их требованиях почти не осталось следа от марксизма или коммунизма. Об этом свидетельствуют хотя бы высказывания на собраниях. Осенью 1967 года, во время публичной дискуссии в университете, Михник, по свидетельствам сотрудников СБ, говорил о том, что «демократия, отвоеванная либералами на Западе, ныне дает рабочим возможность выбирать партию и формировать ее, свободно высказывать свои взгляды, получать всю необходимую информацию и т. д. Наша социалистическая демократия не дает никакого выбора – у нас одна партия, один профсоюз, а над этим стоят одни и те же люди, одна система выборов, которая к тому же является большой фикцией. Польская рабочая партия, с точки зрения Михника, не является партией рабочего класса. Рабочий класс в Польше абсолютно дезорганизован сверху. Он не имеет возможности отстаивать свои права».


Связи с Куронем и Модзелевским имели характер личной симпатии и преклонения перед необыкновенной отвагой этих людей, их несгибаемостью и смелостью в описании системы как зла, лишающего граждан их прав.


Важным событием, в результате которого состав группы коммандос пополнился, стало постепенное присоединение к ней Хенрика Шлайфера, которое завершилось в первой половине 1967 года. Шлайфер был более радикален по тону, ориентирован на интернационализм, но в то же время, он признавал: «Я начал свою деятельность с плохо сформулированных идей. Меня возмущали явные факты дисбаланса в обществе, я не мог смириться с равнодушным отношением людей к Вьетнамской войне. Это был в определенном смысле список недостатков, лишенный тех составляющих, которые создают позитивную сторону критики». Партнером Шлайфера стал, прежде всего, Михник. Шлайфера привлекали его обширные знания, которые значительно превосходили его собственные, что побуждало быстро наверстывать упущенное и заполнять пробелы, «чтобы дискуссия могла иметь какой-либо смысл».


В разговорах о текущих проблемах Шлайфер и Михник сходились во мнении, что необходимо сконцентрироваться на активной работе в университете: выступать против МВД и Партии и их пропаганды, беседовать со студентами об экономических и политических вопросах и собирать вокруг себя как можно большее количество людей. «После разговоров с Адамом я принял решение действовать с ним и его группой заодно. Мое решение было принято Бр. Щвидерским и другими моими друзьями не слишком доброжелательно». Шлайфер отмечал, что Михник ориентировался, прежде всего, на круг варшавских интеллектуалов. «Университет, проблемы студентов, эти вопросы интересовали его ровно настолько, насколько они могли быть связаны с запросами и стремлениями литературно-научной среды. Такая модель мышления доминировала среди значительной части коммандос».


Шлайфер был едва ли не первым среди оппозиционных студентов, кто наладил контакт с иностранным корреспондентом в Варшаве. Встрече с представителем американского информационного агентства Associated Press Юджином Крамером (Eugene Kramer) поспособствовал – по просьбе Шлайфера – Петер Рейна (Peter Raina). Встреча прошла в кафе Бристоль в начале декабря 1966 года. В середине декабря состоялась еще одна встреча с Крамером и корреспондентом New York Times Хенри Кеммом (Henry Kamm). Разговор длился несколько часов; со стороны коммандос в нем приняли участие Михник и Шлайфер, а также в качестве переводчиков Евгеньюш Смолар, Ирена Ласота и Петер Рейна.


По информации СБ, 23 марта 1967 года состоялась третья встреча Шлайфера с Крамером и Кеммом. Шлайфер передал им информацию о ходе акции протеста в университете, а также о своем допросе в милиции. Ему хотелось, чтобы корреспонденты написали об этих событиях и взяли студентов под свою защиту. Шлайфер считал, что не говорит ничего такого, что могло бы представлять для кого-нибудь секрет. Встречи с корреспондентами проходили в публичных местах, специально чтобы отвести возможные обвинения в тайных контактах. Тем не менее, пренебрежение осторожностью имело далекоидущие последствия.


В это время группа Дайчгеванда начинает работать более систематично. С декабря 1966 года она организует несколько встреч, в которых принимают участие Дайчгеванд, Виктор Гурецкий, Тереса Богуцкая, Ирена Ласота, Зофья Левицкая, немного позже к ним присоединяются Ян Литыньский, Михал Пшибыло и др. Перед встречей в Кампиносе проводится около 5 дискуссий. С весны 1967 года встречи приобретают характер семинаров. На таких семинарах проходили обсуждения различных теоретических и идеологических проблем на основе заранее прочитанных текстов: переводов иностранной литературы из домашних библиотек, работ Оссовского (Ossowski), книг, привезенных Гурецким из Франции, где он был в октябре-ноябре 1966 года, и т. д. Встречались в разных местах – дома у Гурецкого, в общежитии на Кицкого, иногда у Богуцкой. Из друзей Михника в этих дискуссиях принимал участие Литыньский, а с осени 1967 года Барбара Торуньчик. Однако группа Дайчгеванда и Гурецкого не была тесно связана с группой Михника и сохраняла свое своеобразие и отличительные черты.


В период между арестом в марте 1965 года Куроня и Модзелевского и весной 1967 года ситуация в университете кардинально меняется. Существовавшая с самого начала наиболее активная протестная группа оказывается в значительной мере разобщенной, однако за это время успевает сложиться широкая студенческая среда, готовая к протесту против навязываемых схем. Вопреки распространенному в марте 1968 года и позже мнению, молодые люди из этой среды не разделяли полностью идей «Открытого письма», но они признавали «Письмо» самым важным критическим анализом системы и считали Куроня и Модзелевского людьми, достойными уважения за свою стойкость и верность взглядам. Процесс по делу Куроня и Модзелевского вызвал огромный резонанс среди студентов и стал для них одним из доказательств никчемность системы.


Эту никчемность старались подчеркнуть при каждом удобном случае. Снятие в 1968 году со сцены Национального театра спектакля «Дзяды» по Адаму Мицкевичу (из-за обвинения в разжигании антирусских и антисоветских настроений) стало одним из таких случаев. Коммандос протестовали уже вместе с Яцеком Куронем и Каролем Модзелевским, которых выпустили из тюрьмы в 1967 году. В этот раз жесткая реакция власти, репрессии и поиск врага перенесли эту историю на абсолютно иной уровень.