Sponsor:

Partnerzy:

Польский календарь: март '68

Data: 1970-01-01 02:00

Источник: Polityka nr 10 – 08.03.08
Автор: Wiesław Władyka

В польском историческом календаре март, как известно, идет за октябрем и предшествует январю, то есть 1968 год вытекает из 1956 года и предвосхищает 1970-ый. Какими были те весенние события, после которых уже ничто не могло остаться таким, как прежде?

 


Между переломными 1956-ым и 1970-ым растянулась эпоха Владислава Гомулки: Польша периода топорного социализма, в которой “жили на те самые польские две тысячи” (как это сформулировала Агнешка Ощецкая), теснились в квартирах со слепыми кухнями, мечтали о ветчине и джинсах, ловили на транзисторах Радио Люксембург , а также выступления того же Гомулки, который кричал на кардинала Стефана Вышиньского, на Лешка Колаковского и других ревизионистов. Не только кричал, но и сажал в тюрьмы. В течение этих 14 лет Гомулка прошел долгий путь – от вступительной речи в октябре 1956 года, когда в качестве нового секретаря ЦК Польской рабочей партии он заявил, что если рабочие выходят на улицу, то правда на их стороне – до января 1970 года, когда приказал стрелять в рабочих, потому что те вышли на улицу. По дороге был март 1968, который вобрал в себя как знаки глубокого кризиса политической системы, представленной в лице Гомулки, так и предзнаменования многих только намечавшихся процессов, в том числе процессов, развивающихся в настоящее время. И так произошло не только потому, что участники событий марта до сих пор активны в нашей нынешней общественной жизни, но и потому, что многие фантомы и страхи с весны 1968 года все еще живут в нас.

Март 68-ого выявил глубокие конфликты и разочарования, он показал силу общественного противодействия и существование молодого поколения, которое наконец-то начало громко о себе заявлять. Однако прежде всего Март запомнился антисемитизмом, который заслонил собою все остальное.

Антисемитизм в 1968 году не возник вдруг. В Польше антисемитский синдром имеет длинную историю, корни которой уходят глубоко в прошлое. Он зародился задолго до 1939, 1941 или 1946 года и не единожды в нашей истории давал о себе знать. Многие из тех трагических событий до сих пор вызывают жгучее чувство стыда. Нынешняя дискуссия вокруг книги Яна Томаша Гросса (Jan Tomasz Gross) «Страх» ставит перед поляками зеркало, в которое нам всем надо внимательно посмотреть. Даже если кто-то утверждает, что это зеркало криво, в нем можно многое увидеть. Даже если в 1968 году антисемитизм был цинично использован в политической игре одной частью аппарата партии против другой, он нашел поддержку и в других слоях общества.


Я помню, как в мае того года я, студент второго курса исторического факультета, в рамках так называемого научного объезда оказался со своими приятелями в небольшом городке в северо-восточной Польше, и там, на рынке нам кто-то крикнул: «О, жиды приехали». А мы всего лишь вышли из автобуса, на котором было написано «Варшавский университет». А еще помню, как довоенный журналист и национальный борец Клаудиуш Храбык (Klaudiusz Hrabyk) неожиданно активизировался в мартовской прессе объединения ПАКС , искренне обрадованный тем, что наконец-то коммунисты реализовали старую программу Романа Дмовского (Roman Dmowski). Вот уже с помощью России проводят антинемецкую политику, вот уже обеспечили Польше стабильность ее западных рубежей и теперь наконец перешли к строительству полностью мононационального польского государства. Так вот — прибавим к этому — коммунисты воплотили в жизнь известный довоенный лозунг: Евреи на Мадагаскар с пересадкой в Вене.


Жиды и Хамы


Март ’68 стал своего рода эпилогом партийного антисемитизма. Уже в 1956 году он начинал играть значительную роль в борьбе за власть, хотя широкие слои населения об этом еще ничего не знали, несмотря на то, что антисемитизм был главной темой множества публикаций времен оттепели (самая известная из них “Антисемитизм – пять неновых тезисов и предостережение” Лешка Колаковского (Leszek Kołakowski), написанная в мае 1956 года). Витольд Едлицкий (Witold Jedlicki), который спустя несколько лет писал в эмиграции о борьбе между двумя партийными кланами, использовал такие выражения, как: Жиды и Хамы, пулавяне и натолинцы, ревизионисты и догматики, и описал использованный последними антиинтеллигентско-антисемитский синдром, при помощи которого эта часть партийного аппарата объясняла ошибки предшествующего периода и пыталась реализовать твердую антикризисную политику.


Один из глав этой группы, Зенон Новак (Zenon Nowak), на закрытом заседании пленума ЦК в июле 1956 года прямо говорил о необходимости “разрежения” институтов и государственных учреждений, в которых засели товарищи “известно какого происхождения”. На верхушке власти все раскалилось до бела, однако еще как-то удавалось удержать антисемитский синдром на привязи, под крышкой, до тех пор, пока к власти не пришел Владислав Гомулка, который как раз в этой борьбе и не участвовал. Он был свободен от ошибок и просчетов прошедшего периода хотя бы потому, что сначала сидел в тюрьме, а потом в качестве частного лица – в своей квартире на Саской Кемпе в Варшаве.
Однако позже, когда Гомулка все дальше стал отходить от идеи «октябрьской оттепели» 1956 года , в соответствии с принятой логикой он стал окружать себя людьми, которые всегда боролись в партии с так называемыми либералами, ревизионистами и демократами. “Так или иначе – Зенон Новак”, - так комментировали обычные люди очередные кадровые перестановки и сильную позицию лидера Натолина в партийной элите Владислава Гомулки.


Опухоль не была вовремя удалена, напротив, она разрасталась, и то, о чем говорили в 1956 году, нашло свое продолжение не только на словах, но и в конкретной политике. И, что характерно, в этом участвовали не только люди старой закалки, помнящие довоенные годы и время оккупации, люди, благодаря которым стал возможен перелом 1956 года, но и поколение новых активистов, которое пришло в аппарат уже после октября 56-ого. Именно они часто будут наиболее агрессивны в марте 68-ого, и именно они получат больше всего выгод от произошедшего и будут играть важную роль в политике (чаще всего на очень высоких постах) до конца существования Польской народной республики.
Случилось это во многом потому, что если после каждого значительного перелома (в 1956, 1970 и 1980 гг.) доходило до смены партийной верхушки и кардинальных изменений в способе управления, то в 1968 году такой революции не произошло. Гомулка остался у власти, кадровые перестановки, конечно же, имели место (они коснулись, прежде всего политиков, атакованных в марте; политическую карьеру закончили, например, Эдвард Охаб (Edward Ochab) и Адам Рапацкий (Adam Rapacki)), но практически в течение следующих 20 лет никаких преследований за мартовские события и политических разборок в партии не было.


Ничего удивительного, если взять во внимание тот факт, что март необычайно помог карьерному росту как Эдварда Герка, так и Войчеха Ярузельского. Только в 1988 году, в двадцатилетие марта, были допущены к печати первые статьи о тех событиях, например, “Март ’68” Збыслава Рыковского (Zbysław Rykowski) и Веслава Владыки (Wiesław Władyka), опубликованный на страницах “Политики”. Кстати, эта статья обсуждалась на заседании Политбюро, где подверглась резкой критике со стороны Януша Кубащевича (Janusz Kubasiewicz), первого секретаря Варшавы, которого поддержал соответствующими резолюциями, осуждающими авторов, так называемый Варшавский актив и 600 членов Союза борцов за свободу и демократию. Это очень показательно, так как в марте 68-ого и Варшавский актив и Союз борцов за свободу и демократию наиболее активно участвовали в антисемитских травлях. Прошло 20 лет, а дух борьбы не угас.


Борьба на верху и в культуре


Взрыв произошел 8 марта. Когда собравшиеся около Библиотеки Варшавского университета студенты протестовали против отчисления двух своих коллег, Адама Михника и Хенрыка Шлайфера, и против снятия со сцены Национального театра спектакля по пьесе Мицкевича “Дзяды”. На территорию университета сначала вошел так называемый актив рабочих, чуть позже – милиция. Начались столкновения, продолженные на следующий день после митинга в Варшавском политехникуме, а потом и в других городах и вузах.


Не случайно все началось с Варшавского университета, где уже в течение нескольких лет в студенческой среде нарастало недовольство политикой Гомулки, где сформировалась группа так называемых коммандос , сознательно ищущая высших идейных смыслов в реальности, которая была их лишена (см. статью профессора Анджея Фришке (Andrzej Friszke) “Десант коммандос” в “Историческом помощнике”, приложении к “Политике” №8). Это поможет мартовской пропаганде сосредоточить всю свою ненависть на студентах, детях из привилегированных семей, которые «оторвались от настоящей жизни», «не имеют понятия о проблемах рабочих людей» и «бесятся с жиру». У всех на слуху словосочетание «банановая молодежь» - одно из языковых нововведений Марта.


Жестокие избиения студентов, немедленная активизация пропаганды, отставки и увольнения, обличительные собрания в различных учреждениях, аресты, извлеченные из милицейских архивов следственные материалы – все указывало на то, что акция была подготовлена и реализована в соответствии с принятым сценарием. Он предусматривал запуск таких процессов, ход которых был бы неотвратим, и создание ситуации, следствием которой были бы принципиальные изменения в структуре управления. К власти бы пришло новое, более молодое поколение, а также те, кто был связан разными нитями с главным организационным центром, сосредоточенным вокруг Мечислава Мочара (Mieczysław Moczar), министра внутренних дел и председателя Союза борцов за свободу и демократию. Жертвой по сценарию раньше или позже должен был стать, конечно же, сам Владислав Гомулка и люди из его ближайшего окружения. Было и так, что некоторые доверенные лица Гомулки начинали догадываться о происходящем и переходили на сторону Мочара, как это стало с Валерием Новаткевичем (Walery Namiotkiewicz), многие годы работавшим личным секретарем Веслава (партийный псевдоним Гомулки).


Гомулка уже не устраивал партийный аппарат. Его политика все более напоминала мумию. С Мочаром же были связаны надежды на хоть какое-то движение (хотя бы кадровые перестановки) и смену политики. Замысел Мочара состоял в создании своего рода национального социализма, в отличие от того, который принесли в Польшу “товарищи в серых шинелях”, то есть посланцы Сталина, а это были люди “известного всем происхождения”.


Мочар при поддержке фронта ветеранов (называемого партизанским движением), сосредоточенного вокруг Союза борцов за свободу и демократию, в который с охотой записывались многие писатели, режиссеры, журналисты и ученые, развивал идеологию государственного, патриотического социализма, сотрудничал с бывшими участниками Армии Крайовой, и объявил войну “зубоскалам”, в число которых попал и Славомир Мрожек, и Анджей Вайда, якобы издевающиеся над историей Польши. Среди “зубоскалов” был и публицист Збигнев Залуский (Zbigniew Załuski), известный как галопирующий полковник, и писатель Анджей Брыхт (Andrzej Brycht), и многие другие. Эта кампания велась в течение нескольких лет перед Мартом ’68 и оставила по себе обширную библиотеку (а в ней на одном из самых видных мест стоит книга “Цвета борьбы” авторства – что касается авторства, было много сомнений, ходили слухи, что настоящим автором был Войчех Жукровский (Wojciech Żukrowski) - самого Мечислава Мочара) и фильмотеку.


Все эти усилия были направлены на создание нового кредита доверия для правящей партии. А преобразование чиновничьего социализма в национальный не только могло быть использовано в борьбе за власть, но и - может быть, в первую очередь – давало шанс политического контакта с теми общественными группами, которые до этого относились к социалистическому режиму с неприязнью, и некоторую надежду, что и общество почувствует, что с ним обращаются как с народом.


Говоря старым партийным языком, с начала 60-ых годов в партии и на ее периферии сформировалась фракция, которая захватывала все новые плацдармы как в базисе (кадровые чистки и перестановки начались сначала в силовых ведомствах, с войском во главе), так и надстройки (на многих высоких постах, например в прессе, появлялись, а иногда и выявлялись люди, мыслящие “по-партизански”).


К весне 1968 года газеты были полны статей (и фамилий их авторов, чаще всего ранее совершенно неизвестных), которые совершенно бесстыдным образом в рамках антисионистской кампании атаковали “врагов народной Польши”. Одним из излюбленных разоблачающих приемов было составление списков людей с указанием их прошлых фамилий; так, например, оказалось, что великий польский писатель Павел Ященица (Paweł Jasienica) на самом деле является Павлом Бейнаром. В этой кампании приняли участие, по сути, все польские издания с некоторыми редкими исключениями. Таким исключением оказалась среди прочих и “Политика”, над которой в ту пору нависла угроза закрытия. Отличалась и ПАКСовская пресса Болеслава Пясецкого, которая наконец-то могла свободно развернуться и открыто сдуть пыль со старых довоенных лозунгов.


Мочар, Герек и Гомулка


События Марта застали Гомулку врасплох. Он сидел в своем кабинете, смотрел в потолок, у него болела нога, как вспоминал позже его самый близкий и доверенный человек Зенон Клишко (Zenon Kliszko). А нога болела, когда Гомулка не знал, что делать. Тем более что он сам вызвал этот призрак. В июне 1967, после шестидневной войны на Ближнем Востоке, в речи, произнесенной на Конгрессе профсоюзов, он сказал памятную многим фразу: “мы не хотим, чтобы в нашей стране, появилась пятая колонна” - “в связи с тем, что агрессия Израиля в отношении арабских стран была встречена с восторгом сионистскими кругами евреев – польских граждан”. Проблема, наверное, как всегда виделась ему с точки зрения геополитического порядка: нельзя радоваться победам Израиля, если этому не рад Советский Союз. Однако он сказал, то, что сказал, хотя предложение о пятой колонне в официальной прессе не упомянули. Так или иначе, Гомулка присоединился к раскручивающейся антисионистской кампании, которая, во многом благодаря нему, смогла набрать силу. В любом случае он не чувствовал серьезной опасности со стороны Мочара и товарищей, о чем многократно упоминает в своих «Политических дневниках» тогдашний главный редактор «Политики» Мечислав Раковский (Mieczysław Rakowski).


После событий 8 марта 1968 года Гомулка берет инициативу в свои руки. 19 марта во Дворце культуры и науки он встречается с активом Варшавы и произносит речь в стиле Мочара. Скорее всего, он решил, что надо перехватить инициативу и самому встать во главе похода, хоть с политической точки зрения это был и не его поход. Гомулка произнес, наверное, самую позорную речь в своей жизни, пропитанную духом травли, которая буйствовала за пределами Зала конгресса, а ее организаторы и последователи сидели перед ним и около него на почетных местах. «Нет сомнения, - говорил он, - что и сейчас в нашей стране существует некоторое количество людей, граждан нашего государства, которые не ощущают себя ни поляками, ни евреями. Нельзя их за это винить. Никто не в состоянии навязать национальное чувство тому, у кого его нет. По причине своих космополитических чувств такие люди должны избегать тех областей работы, где национальное самосознание является необходимым».


Гомулка подверг жесткой критике выдающихся польских ученых и писателей, не скупился на слова и эпитеты, которые и сейчас звучат остро. Шпотанского (Janusz Szpotański) он назвал человеком «с моралью альфонса», Ященицу представил бандитом и предателем, не пощадил он ни Деймка (Kazimierz Dejmek), ни Кищелевского (Stefan Kisielewski), ни Сломинского (Antoni Słonimski), досталось и профессорам Варшавского университета, которые, по мнению Гомулки, деморализовали студентов.


Однако более глубокий анализ показывает некоторые характерные семантические сдвиги в этом выступлении Гомулки. Он также говорил о многих «гражданах еврейского происхождения», которых партия высоко ценит, так как они служат Народной Польше и социализму. Главным врагом для первого секретаря Польской объединенной рабочей партии все еще оставался ревизионизм и ревизионисты. К разочарованию зала он не призывал к борьбе с сионизмом, то есть, проще говоря – не был антисемитом. Скоро оказалось, что, снова захватив власть в свои руки, Гомулка начал пытаться затушить этот антисемитский всплеск (5 мая на встрече с партийным руководством Варшавы, которое во главе с Юзефом Кемпой (Józef Kępa) относилось к наиболее воинственным, скажет прямо: «Одно дело – работа, и другое – охота на евреев»), что ему частично даже удается сделать. Однако запущенный механизм только-только начинал разгон. Ведь на той же самой встрече Гомулка также скажет: «общие кадровые изменения совершенно обоснованы».


Вода Силезии


Зал конгрессов слушал Гомулку в напряжении и с явным недовольством. Кто-то из зала аплодировал ему и кричал: Веслав, Веслав, на что сразу же ответили гневными окриками. Было слышно: Герек, Герек.


Эдварда Герка, первого секретаря партии в Катовицах, считали в партии логичным приемником Гомулки. Он был известен - и не только в партии - как хороший хозяйственник (который покровительствовал самой продуктивной в то время ветви экономики, т.е. горнодобывающей промышленности) и современный политик, коммунист с Запада. С главой самой большой региональной партийной организации, которую часто называли польской Катангой (богатая провинция Конго, существовавшая после сецессии как самостоятельное африканское государство в 1960-63 гг.), должны были считаться и Гомулка и Мочар.


Ничего удивительного, что обеспокоенный развитием событий в Польше Кремль, для которого «патриотическая» программа Мочара наверняка была неприемлема, искал выход из ситуации и размышлял над кандидатурой Герка в роли приемника, если бы под давлением обстоятельств смена руководства стала бы неизбежна. Франчишек Шлахчиц (Franciszek Szlachcic), который несколько лет метался между Герком и Мочарем, утверждает, что присутствовал при беседах советского посольства с первым секретарем Катовиц. Советская сторона зондировала почву: согласится ли Герек стать первым секретарем Польши. Герек отказался, не хотел принимать власти в тот момент и при тех обстоятельствах, когда все было пропитано духом Мочара – он предпочитал подождать.


14 марта Герек выступил на многотысячном митинге в Катовицах, который передавали на всю страну. Он говорил языком марта, атаковал врагов Народной Польши, в том числе и сионистов, которым пригрозил, «что вода Силезии погремит еще их костями». Но самым важным оказалось последнее предложение: «270-тысячная партийная организация Катовиц передает Вам привет, товарищ Веслав!» Для людей, разбирающихся в интерпретации партийных игр, это послание было предельно ясным. Герек решил, что все должно остаться так, как было, Гомулка остается у руля, а Мочар может идти на все четыре стороны. И действительно, все надежды и вся карьера Мочара пошли прахом именно после 14 марта 1968 года. И поэтому через несколько дней Гомулка наконец-то мог выступить публично, тем более, что вслед за Герком, первого секретаря партии поддержали и иные крупные региональные организации, а за ними потянулись уже и более мелкие. Поэтому не было смысла кричать в Зале конгресса: Мочар, Мочар, а обеспечить себе будущее можно было только криками: Герек, Герек.


Гомулка спасся, не без удовлетворения для Москвы. Польский секретарь горячо выступал за применение к взбунтовавшейся Праге доктрины Брежнева, в результате чего 20 августа 1968 года братские армии братских стран совершили интервенцию, защищая социализм в Чехословакии от чехов и словаков.


Что пропало, что осталось


В то же время партийные игры и борьба в руководстве были совершенно непонятны простым людям. Пройдет еще много лет, прежде чем удастся эмоционально и ментально осознать все то, что произошло в марте. Для молодого поколения, которое пережило шок антисионистской кампании и столкнулось с жестокостью власти, это был первый политический опыт. Такой ранний урок взросления, на котором надо было отвечать на вопросы, о существовании которых они даже не подозревали. Мой приятель, которого я встретил во время каникул под университетом, рассказал мне, что уезжает с семьей из страны, потому что оказалось, что он еврей, о чем он узнал из газет. Этот пример прекрасно показывает различия между студенческим бунтом в Польше и молодежными выступлениями на Западе в том же 1968 году. Вроде бы, те же самые гормоны, но не те же значения… Сартра и студентов Сорбонны связывали идеи отличные от тех, которые объединяли Анджеевского (Jerzy Andrzejewski) и Колаковского со студентами Варшавского университета.


В более отдаленной перспективе Март ’68 был неизбежным столкновением – не побоюсь этой банальности – власти, системы и общества, от имени которого выступила интеллигенция. Рабочие выступили несколько месяцев спустя. Ежи Эйслер в своей замечательной книге «Польский год 1968», получившей награду «Политики», описывает, как в Марте, прикрытом его антисемитизмом, сконцентрировались однако все черты нарастающего кризиса. Наиболее явным был конфликт на уровне ценностей, свобод и слов. И как это бывает в польской драме, все должно было начаться с Мицкевича и его «Дзядов».


В 60-ых годах, еще перед Мартом, атмосфера начала накаляться. Гомулка боролся за души поляков с кардиналом Вышинским (Stefan Wyszyński) и писателями, боролся с «коммандос» и студентами из общежития на улице Кицкого в Варшаве . Впадал в истерики, сажал в тюрьмы. А в результате его партия начала борьбу с евреями, а он сам – с рабочими. А перед тем, как закончить свою карьеру, Гомулка допустил, чтобы вроде бы погашенный Март все еще продолжал тлеть. Из университета отчисляли студентов (многие из них в результате были призваны в армию, где за ними велось специальное наблюдение), увольняли профессоров, выгоняли из учреждений и предприятий попавших под подозрение рабочих, чиновников и служащих. Самых «ненадежных» отправляли в тюрьмы с огромными сроками. А за границу высылали тех, у которых было что-то не в порядке с «патриотическими документами», даже если им казалось иначе… (более подробно о вынужденной мартовской эмиграции читайте в следующем номере «Политики»).


Эхо марта 1968 года звучит и спустя 40 лет. Оно проявляется и в антисемитских фантомах, и в памяти, как о подлости, так и о мужестве, проявившихся в то время. Это один из фундаментальных фактов современной истории Польши, который добавил к простым, как казалось, отношениям общество-власть более сложные и запутанные отношения между людьми, между поляками, между чужими среди своих. Поколение, которое сильнее всего впитало опыт Марта ’68, уже не могло освободиться от этого знания и воспоминаний о пережитом. И этот опыт стал их спутником в дальнейшем пути через историю.


КАК ЭТО БЫЛО

16 января Решение о снятии с 1 февраля со сцены Национального театра в Варшаве «Дзядов» в постановке Казимежа Деймка. Последний спектакль прошел 30 января, после него была организована студенческая демонстрация у памятника Мицкевичу.

31 января Петиция студентов в Сейм против снятия «Дзядов». В Варшаве 3145 подписей, во Вроцлаве 1098.

6 февраля К трем годам тюрьмы приговорен Януш Шпотанский, автор сатирической оперы «Молчуны и крикуны, или бал у президента».

29 февраля Внеочередное собрание варшавского отдела Союза польских литераторов. Стефан Кищелевский говорит о диктатуре серости.

2 марта Резолюция партийного актива Варшавы, осуждающая писателей.

4 марта Министр просвещения и высшего образования отчисляет из Варшавского университета, без дисциплинарного расследования, Адама Михника (Adam Michnik) и Хенрика Шлайфера (Henryk Szlajfer).


8 марта Митинг в университетском дворе, связанный со снятием со сцены «Дзядов» и отчислением Адама Михника и Хенрика Шлайфера. Акция милиции и так называемого рабочего актива.


9 марта В газете «Жизнь Варшавы» появляется заметка «Кому это на руку?»
Митинг в актовом зале Варшавского политехникума под лозунгом «Газеты врут».
Уличные столкновения в Варшаве.
Начало антисемитской и антиинтеллигентской кампании. К общепольским газетам, особенно активно участвовавшим в этой травле, относились: «Народная трибуна», «Всеобщее слово», «Солдат свободы», «Столица», «Борьба молодых», «Аргументы», «Литературная жизнь», «Право и жизнь», «Польский курьер».


11 марта Депутатский запрос парламентарного клуба «Знак» в защиту студентов.
Совещание варшавского актива, выступление Юзефа Кемпы печатают во всех газетах.
Собрания на предприятиях, осуждающие студенческие выступления. Транспаранты с лозунгами «Сионисты в Сиам», «Мойши в Израиль», «Студенты за учебу» и т. д.
Митинги и манифестации проходят в университетах и институтах в других городах Польши.


14 марта Речь Эдварда Герка на стотысячном митинге в Катовицах.


19 марта Встреча партийного актива столицы с Владиславом Гомулкой в Зале конгресса во Дворце культуры и науки.


21 марта Письмо польского епископата к премьеру, в котором выражался протест против употребления насилия в отношении студентов и ограничения свободы выражения мнения.


29 марта Ректор Варшавского университета принимает решение об отчислении 34 студентов и временном недопущении к занятиям еще 11 человек.


4 апреля Пресса сообщает о многочисленных исключениях из партии, в том числе преподавателей Варшавского университета: Бронислава Бачки (Bronisław Baczka), Стефана Моравского (Stefan Morawski), Янины Закжевской (Janina Zakrzewska).


11 апреля Марьян Спыхальский (Marian Spychalski) становится председателем Государственного совета после ухода с этого поста Эдварда Охаба (Edward Ochab). Министром обороны назначается Войчех Ярузельский. Ежи Завейский (Jerzy Zawieyski), католический писатель, один из лидеров общества «Знак», уходит из Государственного совета.


8 мая Встреча партийных глав Болгарии, ГДР, Польши и СССР в Москве, посвященная проблеме Чехословакии.


14 мая Вводятся новые правила приема в высшие учебные заведения: предпочтение отдается кандидатам рабоче-крестьянского происхождения.


5 июля В связи с переходом Мечислава Мочара на партийную работу и уходом с должности министра внутренних дел, Политбюро объявляет, что «нет никакой партизанской группы», а Мочар – «дисциплинированный и абсолютно лояльный член партии».


8-9 июля Пленум ЦК Польской рабочей партии: из ЦК уволен Стефан Жулкевский (Stefan Żółkiewski), Адам Шаффа (Adama Schaffa) и Владислав Виха (Władysław Wicha), Мочар остается на посту секретаря Центрального комитета.


20 августа В 23.00 советские, польские, венгерские, болгарские и восточно-немецкие войска входят в Чехословакию.


Сентябрь Начало так называемой «мартовской эмиграции», к концу 1969 года из Польши выехало 13 тысяч человек.


9 ноября Первый судебный вердикт по делу из серии мартовских процессов. Юзеф Дайчгеванд (Józef Dajczgewand) был приговорен к двум с половиной годам тюрьмы, а Славомир Кретковский – к полутора годам. Позже были осуждены Ян Литыньский (2,5 года), Северин Блумштайн (2 года), Яцек Куронь и Кароль Модзелевский (по 3,5 года), Адам Михник (3 года), Хенрик Шлайфер, Барбара Торуньчык и Антонии Замбровский (по 2 года).